Памяти Клары Цеткин

(У нас в стране он держится цепко,
праздник имени Клары Цеткин.)

Трудно сказать,
украла ли Клара
у Карла кораллы.
Трудно сказать.
Но то, что праздник у нас из-за Клары, -
это пить дать.
И празднуем мы, и пьём мы за это
под звуки украденного кларнета,
под свежие запахи глупой мимозы
реанимируем старые грёзы
и сочиняем новые мифы,
чтобы добавить к коралловым рифам.

Свет в окне вспыхнул, будто вскрикнул. И тут же погас. Будто зажали рот рукой.

Весна. Были б горы, сказали бы – не за горами. Но гор нет. Просто чувствуется. Где-то рядом.
Птицы, какие-то маленькие неулетающие неунывающие птицы - запели в парке. Хотя мороз, какого не было в январе. Но в январе не пели, а сейчас - да. И даже не поют, а просто физически упражняются, будто кто-то жмёт резиновую детскую игрушку, мышцы ладони развивает. Пи-пи-пи-пи-пи-пи…! На одной ноте и очень долго.
Увидеть её невозможно. Это просто звук весны.

Валентинки



Первый класс. Урок арифметики. Контрольная работа.
Мальчик . Девочка.
Ей говорят наблюдательные подружки: «Он за тобой бегает!»
Ей тоже так кажется, но подтверждения нет.
И вдруг записка: «какой ответ у тебя в задаче?»
Она пишет и отсылает ему. Смотрит в его сторону. Он прочёл и кивнул. Хорошо так – одними глазами.
Больше они не смотрят друг на друга.
А на последнем уроке после того, как учительница объявила субботник, ей тихонько сзади в спину стучат свёрнутой в трубочку бумажкой.
«Ты придёшь мыть парты?» - и смотрит. Она прочла, посмотрела на него и кивнула – одними глазами.
Спустя жизнь, я узнала, что те записки были валентинками
Было ли это 14-го февраля? Не знаю. Но точно знаю, что это была влюблённость. В любом возрасте уместная и всегда – святая.

Рукавица
(сказка не ложь)
Михаилу Борисовичу Ходорковскому
во глубину сибирских руд
посвящается


В некотором смысле – в царстве, в некотором – в государстве, жил, был и правил (по своим правилам, конечно) один человек.
Старожилы не могли вспомнить, откуда и как он появился. Всем казалось, он был и будет всегда.
Роста он был маленького, зато стремительного. А лица у него не было. Никакого. Безликий. Две дырочки сверху – глаза, две пониже – ноздри. Глаза – норки и ноздри – норки. Глубокие-глубокие. Попасть в них значило пропАсть. Навсегда. В норки-глаза попадали те, чьи взгляды не совпадали с его взглядами. В норки-ноздри – те, кого он просто нА дух не выносил.
Одни его боялись, другие не уважали, а третьи уважали очень – до публичности.
Не уважали те, чьи взгляды не совпадали. Но их становилось всё меньше и меньше. Он их умело рассовывал по норкам. И следил, чтоб не высовывались. Чтобы невзгоды на годы.
Боялись – у кого водились кое-какие взгляды, но они в них не были уверены и готовы были на любой обмен, знать бы только самый выгодный.
Уважали те, у которых не было никаких взглядов. Им нравилось в нём всё. Их всё устраивало, и они сами хорошо устраивались при нём.
Он был талантлив. Главный талант был - умение обижаться. Редкий земной талант.
Обидится, замолчит, сосредоточится. Обида растёт, растёт, вырастает в злобу, злоба крепнет, матереет и отливается в чугунную форму – месть. И не было ещё такой обиды, даже самой маленькой и глупой, которую бы он не подобрал, не сберёг и не вырастил до окончательной формы. С любовью и заботой.
Звали его Типун. Имя, конечно, так себе, но из предложенных букв ничего более путного и не сложишь.
Люди, если что, в сердцах желали друг другу: «Типун тебе на язык!».
И тем, кому пожелали, становилось кисло, а некоторым даже горько-горько.
Сладко не было никому.
И были у него Перчатки. Он сразу захотел их себе, как только увидел. Изящные, холёные, из тонкой кожи непонятного нежного зверя, умные ироничные перчатки. Они были не совсем по руке, но он не сомневался, что со временем приладит их к себе. Приручит. Он хвастал ими, даже гордился. Каждый норовил ему руку пожать, такие это были Перчатки.
Однажды, в хорошем расположении духа, он захотел кому-то бросить вызов, схватил Перчатку, чтобы швырнуть, а она отказалась падать.
Она ему высокомерно объяснила, что это низко, что решать проблему надо по-другому. И даже стала загибать пальчики, объясняя - как. И легко рассмеялась – так просто!
Все, которые при этом присутствовали, стали белыми и неподвижными, как соляные столбы.
И он побледнел. И сосредоточился.
И на глазах у всего честного мира превратил изящную Перчатку в грубую холщовую рабочую Рукавицу, швырнул её за тридевять земель в отдалённые места мрачных месторождений.
Швырнул с проклятием: чтобы она день и ночь трудилась на рудниках, пока не сотрётся до дыр, не расползётся по швам и не истлеет от разъедающей пыли.
«Да-да! - заикались опытные придворные доктора. - Положение критическое!»
И прописали строгий режим, неукоснительную диету и неусыпное наблюдение! (Круглосуточное! - добавил самый опытный доктор, справедливо рассчитывая на орден.)
И хотя доктора получили повышение за повышенную квалификацию, но всё же процесс колдовства был поспешным, неумным, и дышло вышло не совсем так, как поворачивали.
То ли возмездие не возымело действия, то ли зона действия не та, но на рудник Рукавицу не послали, а взяли за образец. Стали шить такие же, чтобы их было много-много. И их уже много. Полезные, нужные.
И каждая новосшитая Рукавица знает, что она наследница Перчатки.
А Типун волнуется, беспокоится: куда-то запропастилась вторая перчатка?
И как мёрзнут голые руки! И ещё всякий, у кого норов, норовит не пожать!
И - что самое неприятное!- не получилось радиоактивности. Получилось (как всегда!) с ног нА голову. Активное радио получилось.
На все голоса. А разве все – заткнёшь? Даже если докторов – легион.
А эхо?
Какое «Эхо»!




Во глубине сибирских руд,
надеюсь я, мой скорбный труд
прочтут,
не отшвырнут у входа.
И рукавицу подадут,
когда придёт свобода.